Петр Николаевич Старцев (1923 – 1994)
Имя Петра Николаевича Старцева,
к сожалению, находится на самой дальней периферии читательского внимания. В советские годы Алтайское книжное издательство издавала его книги очень активно, так как его поэтика и биография была каноничной для той эпохи. Фронтовик из рабочей семьи, большую часть жизнь проработал на заводе. Пожалуй, был единственным членом регионального отделения Союза писателей, которого можно было смело назвать «рабочей косточкой».
к сожалению, находится на самой дальней периферии читательского внимания. В советские годы Алтайское книжное издательство издавала его книги очень активно, так как его поэтика и биография была каноничной для той эпохи. Фронтовик из рабочей семьи, большую часть жизнь проработал на заводе. Пожалуй, был единственным членом регионального отделения Союза писателей, которого можно было смело назвать «рабочей косточкой».
Родился 12 июля 1923 года в г. Барнауле в семье рабочего. Детство прошло на берегу Оби, где главным увлечением, даже промыслом, стала рыбалка. После окончания семи классов средней школы переехал в г. Душанбе, где начал работать счетоводом, а затем бухгалтером в детском санатории «Хоронгон».
В годы Великой Отечественной войны прошел
от Волги до Будапешта с войсками 3-го Украинского фронта.
Воевал рядовым пехотинцем, затем разведчиком.
Был дважды ранен. Награжден орденом Красной Звезды, Отечественной войны II степени,медалью «За освобождение Белграда.
В 1947 году после демобилизации возвратился в Барнаул, работал контрольным мастером на заводе «Трансмаш» и машинистом-компрессорщиком на комбинате «Химволокно» в Барнауле. Здесь и случилась первая публикация - в многотиражной газете «Прогресс»
был напечатан короткий рассказ «Водолазы» (1958).
от Волги до Будапешта с войсками 3-го Украинского фронта.
Воевал рядовым пехотинцем, затем разведчиком.
Был дважды ранен. Награжден орденом Красной Звезды, Отечественной войны II степени,медалью «За освобождение Белграда.
В 1947 году после демобилизации возвратился в Барнаул, работал контрольным мастером на заводе «Трансмаш» и машинистом-компрессорщиком на комбинате «Химволокно» в Барнауле. Здесь и случилась первая публикация - в многотиражной газете «Прогресс»
был напечатан короткий рассказ «Водолазы» (1958).
ФОТО ИЗ СЕМЕЙНОГО АРХИВА
Первый сборник рассказов «Черёмушка» вышел через два года в Алтайском книжном издательстве. После выхода сборника Петра Николаевича в 1961 году пригласили в Москву на семинар «первой книги», организованного Союзом писателей РСФСР. Тогда многие рассказы молодого писателя получили положительные отзывы московских критиков. Это послужило добрым началом для дальнейшего творческого пути. Из рецензии Александра Ореховского
«И целиной, и торными тропами» // Алтай, № 17, 1961:
«В первом сборнике «Черемушка» Петр Старцев выступает более зрелым художником по сравнению с В. Омельченко. Его рассказы согреты глубоким лиризмом, особой чуткостью к человеческим судьбам.
В рассказе «Черемушка» с большим проникновением и убедительностью нарисованы Андрей и Даша. В образе Андрея автор уловил черты народного умельца. Он кузнец, талантливый гармонист, смелый борец за новую жизнь. Любовь Андрея полна драматизма... Показывая трудные судьбы своих героев, Петр Старцев умело привлекает художественные детали пейзажа для создания настроения. Картины весны, буйного цветения черемухи — лейтмотивом проходят через рассказ, окрашивают его тихой грустью, человечностью. «Черемуха цветет только весной...». Надо вовремя найти в себе силы бороться за свою любовь, счастье».
Искренней, цельной натурой предстает Даша Колосова, до конца своих дней сохранившая большое чувство к любимому человеку. Свежо, естественно ведется повествование в рассказе.
Уже первые строки вызывают живой интерес к рассказчику».
«И целиной, и торными тропами» // Алтай, № 17, 1961:
«В первом сборнике «Черемушка» Петр Старцев выступает более зрелым художником по сравнению с В. Омельченко. Его рассказы согреты глубоким лиризмом, особой чуткостью к человеческим судьбам.
В рассказе «Черемушка» с большим проникновением и убедительностью нарисованы Андрей и Даша. В образе Андрея автор уловил черты народного умельца. Он кузнец, талантливый гармонист, смелый борец за новую жизнь. Любовь Андрея полна драматизма... Показывая трудные судьбы своих героев, Петр Старцев умело привлекает художественные детали пейзажа для создания настроения. Картины весны, буйного цветения черемухи — лейтмотивом проходят через рассказ, окрашивают его тихой грустью, человечностью. «Черемуха цветет только весной...». Надо вовремя найти в себе силы бороться за свою любовь, счастье».
Искренней, цельной натурой предстает Даша Колосова, до конца своих дней сохранившая большое чувство к любимому человеку. Свежо, естественно ведется повествование в рассказе.
Уже первые строки вызывают живой интерес к рассказчику».
В разные годы у Петра Николаевича Старцева вышли сборник рассказов «Весной» (1962), повести «Серебряные острова» (1966), «К родным берегам» (1968), «Рядовой» (1970), «Первый снег» (1973) и другие книги, изданные в Барнауле. Отдельные произведения публиковались в альманахе «Алтай», коллективных сборниках «Твой край родной», «Рыболов-спортсмен», «Родная природа».
17 апреля 1975 года Петра Старцева, тогда уже автора шести книг, приняли в Союз писателей СССР.
Вспоминает Василий Нечунаев: «Небольшого роста, коренастый, крепкий, с открытым русским лицом и светлыми волосами, он обладал редким обаянием. И мы тогдашняя литературная поросль тянулись к нему, любили его как личность, любили его добрую лирическую прозу, удивлялись как можно так ярко писать, стать членом Союза писателей СССР, имея всего 7 классов образования».
В своем творчестве, Петр Николаевич обращался к разным темам. Писал о детстве и юности своего поколения, опаленного войной, о любви к родной природе и бережном отношении к ней, о проблемах морально-этического плана. Но все произведения писателя подкупают искренностью, непосредственностью, лиризмом и теплотой.
Валентин Курбатов в большой статье «Год и вся жизнь (взгляд на алтайскую литературу 1976 года) /Сибирские огни, 1977, №4 отмечал:
«Называя свою повесть «Рядовой», Петр Старцев помнил об этом и обозначал названием не одно армейское звание своего героя, но прежде всего глядел, какие изменения претерпевает обыкновенный, достаточно молодой еще человек в дни испытаний. Рядовой – это ведь один из ряда, из тех, кто вместе – зовется народом. И опять это было важно и ново, словно до этого не было книг В.Астафьева, В.Быкова, Е.Носова, В. Курочкина. Я уже говорил об этой великой черте русской советской литературы: каждый человек для нее единственен и именно этой единственностью и типичен…
… В небольшой своей повести П.Старцев написал войну, в которую не играют дети, - простой, ежедневный, страшный ее труд. Потому и герой вышел убедительный, живой, которого, кажется, можно узнать в лицо. Я однажды видел, как в трамвае пожилой человек, инвалид, выдернул у мальчишки игрушечный пистолет и швырнул его в окно, - стало так тихо, что нельзя было поднять глаз на лицо этого человека – так и ехали молча. Это не был Алешка Топрыгин, но видели они одно, и теперь не забудут, потому что человек еще не научился прятаться от своих снов».
17 апреля 1975 года Петра Старцева, тогда уже автора шести книг, приняли в Союз писателей СССР.
Вспоминает Василий Нечунаев: «Небольшого роста, коренастый, крепкий, с открытым русским лицом и светлыми волосами, он обладал редким обаянием. И мы тогдашняя литературная поросль тянулись к нему, любили его как личность, любили его добрую лирическую прозу, удивлялись как можно так ярко писать, стать членом Союза писателей СССР, имея всего 7 классов образования».
В своем творчестве, Петр Николаевич обращался к разным темам. Писал о детстве и юности своего поколения, опаленного войной, о любви к родной природе и бережном отношении к ней, о проблемах морально-этического плана. Но все произведения писателя подкупают искренностью, непосредственностью, лиризмом и теплотой.
Валентин Курбатов в большой статье «Год и вся жизнь (взгляд на алтайскую литературу 1976 года) /Сибирские огни, 1977, №4 отмечал:
«Называя свою повесть «Рядовой», Петр Старцев помнил об этом и обозначал названием не одно армейское звание своего героя, но прежде всего глядел, какие изменения претерпевает обыкновенный, достаточно молодой еще человек в дни испытаний. Рядовой – это ведь один из ряда, из тех, кто вместе – зовется народом. И опять это было важно и ново, словно до этого не было книг В.Астафьева, В.Быкова, Е.Носова, В. Курочкина. Я уже говорил об этой великой черте русской советской литературы: каждый человек для нее единственен и именно этой единственностью и типичен…
… В небольшой своей повести П.Старцев написал войну, в которую не играют дети, - простой, ежедневный, страшный ее труд. Потому и герой вышел убедительный, живой, которого, кажется, можно узнать в лицо. Я однажды видел, как в трамвае пожилой человек, инвалид, выдернул у мальчишки игрушечный пистолет и швырнул его в окно, - стало так тихо, что нельзя было поднять глаз на лицо этого человека – так и ехали молча. Это не был Алешка Топрыгин, но видели они одно, и теперь не забудут, потому что человек еще не научился прятаться от своих снов».
Фото сгенерировано с помощью ИИ
Василий Нечунаев вспоминает один из разговоров с писателем о войне:
- Петр Николаевич, страшно там было?
- Страшно поначалу. А потом ничего. Ко всему привыкаешь.
- Петр Николаевич, страшно там было?
- Страшно поначалу. А потом ничего. Ко всему привыкаешь.
«Немцы! — охнул он, различив среди пестроты на броне белый крест. — Откуда? Шли на помощь, да опоздали? Или заходят в тыл нашим?»
Алешка упал, распластался на снегу, страстно желая сейчас раствориться в нем, на время исчезнуть, стать невидимым, но его, похоже, заметили: танки остановились.
Из верхнего люка передней машины показалась голова в шлеме; танк, будто принюхиваясь, повел хоботом пушки и замер.
Алешка уже успел вытащить из подсумка гранату, вставить запал, хотя и понимал, что эта противопехотная граната «РГ» танку что слону дробина, сжал ее в руке и тоже замер, ожидая.
Танк не выстрелил, развернулся и пошел к нему. И тогда какая—то сила подбросила Алешку с земли, кинула прочь от танка, туда, к противоположной лесополосе, в которой, думалось, его спасение.
Бежал и чувствовал, что в спину, в затылок будто упирается уже темное жерло и вот—вот дохнет на него, ударит.
Лесополоса была еще далеко, метрах в ста, когда танк обогнал стороной, круто развернулся и встал на пути. Алешка затравленно оглянулся.
Остальные три танка все еще стояли на месте, из люков выглядывали танкисты, должно быть, наблюдали за охотой. «Почему не стреляют? Что им надо?»
Из верхнего люка показался танкист в шлеме, крикнул Алешке с акцентом:
— Рус зольдат, бросайт ружье! Рука верх!..
«Бросить винтовку? Поднять руки? Сдаться? Им нужен язык! Допросят, узнают, где наши, сколько, и — пустят в распыл. Нет, только не плен!»
Алешка взглянул на снайперку, которую держал наизготовку, отметил, что затвор на боевом взводе, и вскинул ее к плечу. Выстрелить он не успел, танкиста будто кто дернул за ноги.
Сердито рыкнув мотором, танк ринулся на Алешку, и он снова побежал, то и дело виляя из стороны в сторону, опять стремясь к той, недостигаемой лесополосе. Бежал и чувствовал, что вся эта игра в догоняшки подходит к концу сил больше не было, вещмешок за плечами стал непомерно тяжелым, ноги спотыкались о невидимые кочки. Оглядываясь на бегу, он каждый раз видел, что нацелившаяся на него правая гусеница танка все ближе и ближе. Холодно и зло поблескивая отполированными траками, она хищно изгибается при каждом повороте и уже норовит схватить за полу шинели, придавить ногу. Но не торопится, ждет, когда он совсем выбьется из сил и даст спокойно проглотить себя, раздавить, расшлепнуть. Ему опять что — то прокричал сверху немец, Алешка не разобрал что: все внимание его было приковано к этой гусенице. Она тоже словно устала, выдохлась и сейчас плелась за ним след в след. Он поскользнулся, упал, и гусеница тоже встала, придавив, припечатав к земле приклад его снайперки, слышал даже, как треснуло ложе. Вскочил и попятился, теперь уже безоружный перед этой стальной махиной. Правда, в кармане была еще граната, но это уже на последний случай, когда они захотят взять его и вылезут из танка. Открылся люк водителя, из него выглянул немец, оскалил зубы, захохотал:
— Капут, рус? Капут?
Сверху кричал второй:
— Марш туда! Живо! — и показывал рукой к лесополосе, где виднелись танки.
Алешка смахнул рукавом шинели пот с лица, упрямо тряхнул головой.
Немец наверху, должно быть, выругался по—своему, стал вылезать из люка. На ремне его Алешка увидел кобуру и тут вспомнил, что за пазухой у него пистолет старшего лейтенанта Ганжерли. Взведенный, только нажми курок. Главное — не промахнуться...
Немец наверху так и не успел вылезти, повис на башне; водителя отбросило на сиденье, но кто—то третий, там, в танке, еще был жив. Алешка услышал удивленный возглас, возню и швырнул внутрь гранату.
До лесополосы бежал из последних сил. За ней был, похоже, настоящий лес, где никакие танки уже не страшны.
За первые деревца не то клена, не то дуба он схватился обеими руками, повис на них, переводя дух. «Ушел! Все— таки ушел!» Оглянулся. Танк—преследователь по—прежнему стоял посреди поля, из верхнего люка и щелей валил дым. А от дальней лесополосы уже несся на полном ходу еще один танк. «Теперь не возьмешь», — подумал он. Оторвался от деревцев, шагнул, и тут перед его глазами будто встал на дыбы огненно—красный зверь...».
«Рядовой» (фрагмент)
Иллюстрация сгенерировано с помощью ИИ
Одной из самых популярных и любимых стала повесть «Берег детства».
В последний раз эта книга была напечатана в серии «Городская библиотека» в 2013 году.
В последний раз эта книга была напечатана в серии «Городская библиотека» в 2013 году.
Мать, любительница пословиц и поговорок, будто раздумывая о чем-то, проговорила:
- Верю, верю. Всякому зверю. Волку и ежу, а тебе погожу. Тебе кто разрешил на перетяге рыбачить? Отец?
- Да нет. Колокольчик позвонил, я и... А что?
- А то! Утонуть можешь! Выпадешь за борт и - поминай как звали!
- Так я же плавать научился! Хочешь покажу, как ныряю?
- Я тебе покажу! Ныряльщик нашелся! И не хвались никогда: покажу!
Один так-то под Малым Гляденом похвалился, нырнул и не вынырнул. Садись, сама перетягу проверю. Колокольчик опять зазвонил, сильно, тревожно.
- А ты умеешь? - удивился я.
- С таким муженьком всему научишься. Ну, придет, непутевый, уж я ему... Погулять захотелось!
На бабу да семилетнего ребенка все свое мужское дело кинул.
Мать, умело отводя поводки с уцелевшими живцами, споро передвигалась по перетяге, и вдруг шнур чуть не вырвало у нее из рук.
Она осеклась на полуслове и по- бабьи чуть испуганно ойкнула:
- Большая, однако. На щуку не похоже. Кто же это, справлюсь ли?
Она торопливо положила подсачек поближе к себе, осторожно потянула шнур вверх. На миг я увидел тупую, лобастую голову,
весь будто в солнечных искринках бок, и рыба, опять чуть не вырвав шнур из материных рук, рванулась в глубину.
Широкий ярко-алый хвост так хлестнул по воде, что нас обоих обдало каскадом брызг.
- Ой, сорвется! - опять ойкнула мать. - Ой, уйдет!
Она мельком взглянула на меня:
- То ли до отца подождать?
И тут же махнула свободной рукой:
- Дождемся его теперь, выпивоху, как же! - И решительно потянула на себя шнур.
У лодки за бортом началось что-то невероятное. Рыба никак не хотела попадать в подставленный сачок.
Она ходила кругами, вдруг выпрыгивала и, обрушиваясь литым, круглым телом, обдавала нас брызгами.
Мы были насквозь мокрые, волосы у матери раскосматились, но она, тоже войдя в азарт, не сдавалась,
делала попытку за попыткой подсакнуть рыбу. И мать, и рыба, похоже, обессилели: уже не так кипела вода за бортом,
не так уверенно нырял в воду сак. Первой сдалась рыба, вдруг всплыла, глянула на нас красивыми, темными глазами и легла на бок.
В сак она едва поместилась, а вытащить ее у матери уже не хватало сил.
- Да помоги же, сынок!
Я подскочил, ухватился за железный ободок сака и вдвоем мы наконец осилили редкую добычу.
- Кто это, мам?
- Таймеша, - переводя дыханье и убирая со лба прилипшие волосы, выдохнула она. Таймень. Редкий гостенек у нас в Оби.
Устало улыбаясь, мать смотрела на тайменя, как на дорогого гостя ласково, а рыба,
тоже устало шевеля жабрами, мне показалось, смотрела на мать с немым укором.
- Как же мы его в садок такого посадим? Разобьет, - усомнился я.
- Он у нас будет гулять на кукане, - ответила мать, - он царь рыбий, и садить его в клетку грех.
Не потерпит, разнесет. Мать отыскала в рыбачьем ящичке отца крепкую бечевку с защелкой из толстой проволоки,
похожей на английскую булавку, продела ее под жабры тайменя и пустила его гулять, привязав к воткнутому песок колу.
Таймень дернулся было раза два и затих, наверное, лег на дно отдыхать.
А мы, почистив стекла ламп и заправив их керосином, поехали к бакенам».
- Верю, верю. Всякому зверю. Волку и ежу, а тебе погожу. Тебе кто разрешил на перетяге рыбачить? Отец?
- Да нет. Колокольчик позвонил, я и... А что?
- А то! Утонуть можешь! Выпадешь за борт и - поминай как звали!
- Так я же плавать научился! Хочешь покажу, как ныряю?
- Я тебе покажу! Ныряльщик нашелся! И не хвались никогда: покажу!
Один так-то под Малым Гляденом похвалился, нырнул и не вынырнул. Садись, сама перетягу проверю. Колокольчик опять зазвонил, сильно, тревожно.
- А ты умеешь? - удивился я.
- С таким муженьком всему научишься. Ну, придет, непутевый, уж я ему... Погулять захотелось!
На бабу да семилетнего ребенка все свое мужское дело кинул.
Мать, умело отводя поводки с уцелевшими живцами, споро передвигалась по перетяге, и вдруг шнур чуть не вырвало у нее из рук.
Она осеклась на полуслове и по- бабьи чуть испуганно ойкнула:
- Большая, однако. На щуку не похоже. Кто же это, справлюсь ли?
Она торопливо положила подсачек поближе к себе, осторожно потянула шнур вверх. На миг я увидел тупую, лобастую голову,
весь будто в солнечных искринках бок, и рыба, опять чуть не вырвав шнур из материных рук, рванулась в глубину.
Широкий ярко-алый хвост так хлестнул по воде, что нас обоих обдало каскадом брызг.
- Ой, сорвется! - опять ойкнула мать. - Ой, уйдет!
Она мельком взглянула на меня:
- То ли до отца подождать?
И тут же махнула свободной рукой:
- Дождемся его теперь, выпивоху, как же! - И решительно потянула на себя шнур.
У лодки за бортом началось что-то невероятное. Рыба никак не хотела попадать в подставленный сачок.
Она ходила кругами, вдруг выпрыгивала и, обрушиваясь литым, круглым телом, обдавала нас брызгами.
Мы были насквозь мокрые, волосы у матери раскосматились, но она, тоже войдя в азарт, не сдавалась,
делала попытку за попыткой подсакнуть рыбу. И мать, и рыба, похоже, обессилели: уже не так кипела вода за бортом,
не так уверенно нырял в воду сак. Первой сдалась рыба, вдруг всплыла, глянула на нас красивыми, темными глазами и легла на бок.
В сак она едва поместилась, а вытащить ее у матери уже не хватало сил.
- Да помоги же, сынок!
Я подскочил, ухватился за железный ободок сака и вдвоем мы наконец осилили редкую добычу.
- Кто это, мам?
- Таймеша, - переводя дыханье и убирая со лба прилипшие волосы, выдохнула она. Таймень. Редкий гостенек у нас в Оби.
Устало улыбаясь, мать смотрела на тайменя, как на дорогого гостя ласково, а рыба,
тоже устало шевеля жабрами, мне показалось, смотрела на мать с немым укором.
- Как же мы его в садок такого посадим? Разобьет, - усомнился я.
- Он у нас будет гулять на кукане, - ответила мать, - он царь рыбий, и садить его в клетку грех.
Не потерпит, разнесет. Мать отыскала в рыбачьем ящичке отца крепкую бечевку с защелкой из толстой проволоки,
похожей на английскую булавку, продела ее под жабры тайменя и пустила его гулять, привязав к воткнутому песок колу.
Таймень дернулся было раза два и затих, наверное, лег на дно отдыхать.
А мы, почистив стекла ламп и заправив их керосином, поехали к бакенам».
«Берег детства» (фрагмент)
Литературный театр "Шишковки"
читает фрагмент повести "Берег детства"
читает фрагмент повести "Берег детства"
Иллюстрация сгенерировано с помощью ИИ
ФОТО ИЗ СЕМЕЙНОГО АРХИВА
Летом 1981 года Петр Старцев отправился в командировку на Камчатку.
Почти 6 месяцев писатель набирался впечатлений. Странно, но камчатская тема
не возникла в поздних книгах.
Почти 6 месяцев писатель набирался впечатлений. Странно, но камчатская тема
не возникла в поздних книгах.
ОБЛОЖКИ КНИГ Петра Старцева
Последние годы жил одиноко, в Барнауле на проспекте Ленина, 111, кв. 61.
Умер 17 августа 1994 года, место захоронения установить не удалось.
Умер 17 августа 1994 года, место захоронения установить не удалось.
